– пробормотал он со вздохом. – У кого ещё какие догадки?
Догадок у нас не было. Мы просто стояли и хлопали глазами.
Дожидаться, пока у класса вылупится новая идея, Веган не стал и воткнул в сердце скальпель. Из разреза выступил сгусток крови. Скальпель продолжал свою работу, и наконец сердце распалось на две симметричные половинки, словно экзотический фрукт.
Поддев одну ножом, учитель принялся объяснять:
– Это сердце перекачивает каждый день тысячи литров крови, гораздо больше, чем наше. Кровь попадает в него через вот этот отдел, так называемое предсердие, а потом идёт в желудочек и оттуда раздаётся в лёгкие и прочие части тела. Красиво, да? – Некоторые кивнули. – А сколько всего у сердца отделов? Посчитайте-ка!
– Четыре!
– Правильно. Оно четырёхкамерное. А у нас? – Он обвёл нас печальным взглядом, но ответа не дождался и объявил: – У нас трёхкамерное… Так чьё же это сердце? Подсказываю: два предсердия и два желудочка характерны для млекопитающих.
– Коровье?
– Нет, коровье намного крупнее.
– Козье?
– Наоборот, мельче.
– Обезьянье?
– Уже ближе… Ладно, так и быть – это сердце человека!
Ну точно, из магазина. Где бы он взял обезьянье? Дикие приматы остались только в Африке.
Биолог взял сердце в две пригоршни и протянул нам. Мол, рассмотрите хорошенько и передайте следующим. Багровый кусок мяса в когтях странно успокаивал. Холодный, влажный, и неожиданно тяжёлый. Мы пустили его по кругу, будто коробку для сбора мзды на школьные нужды.
Близорукая Зубаста поднесла сердце так близко к глазам, что запачкала себе нос кровью и облизала его кончиком языка, а Веган уже повернулся к нам хвостом и испачканными в коричневой слизи лапами увлечённо корябал на классной доске научные термины и их расшифровки, разборчивые, что твоя альтаирская грамота. Зато всякие схемы он рисовал здоровски, и минут десять мы зачарованно наблюдали, как на чёрной глади доски рождалась замысловатая диаграмма, изображавшая строение и функции сердца.
Он предложил задавать вопросы. Мы не остались в долгу и затронули не только дела сердечные, но и смысл самого бытия: «Сердце есть у всего под солнцем? А зачем? Почему бьётся? Существует ли бог? Сердца у нас, ящеров, такие же, как у всех остальных, или шире и благороднее? Где вырос ваш человек? Мучился ли, когда убивали? Куда денется сердце после урока?».
Учитель охотно ответил на каждый вопрос, причём без тени насмешки или сарказма. Не то что ехидный математик, от которого доброго слова не дождёшься. Вот только печаль в глазах у Вегана всё усиливалась. Казалось, он вот-вот заплачет.
Вас, наверное, интересует, что произошло с сердцем после урока? Ну, его отдали старушке-вахтёрше, а та порезала на кубики и потушила с морковью и луком.
Амнистия
Антон Олейников
г. Барнаул
– Ну и что это? – спросил инспектор, пролистав бумажную папку, полученную от начальника колонии.
– Как что? Дело его, конечно.
– Но тут же часть страниц в труху превратилась! А буквы… Нет таких в русском языке! Ничего не понятно.
– Ну, чем богаты, – обиделся начальник. – Этот дед – наш самый старый сиделец. Я когда двадцать лет назад колонию принимал, он уже тут был. Говорят, его к нам перевели в восьмидесятые, а откуда – не знаю.
– Ладно, разберёмся, – махнул рукой инспектор. – Приведите заключённого.
Не успел приехать, а уже домой хочется. Закончить бы поскорее. Не везёт ему с командировками, и от злой начальницы просто спасу нет.
– Итак, – сказал инспектор, сев напротив сухонького невысокого старика с барсучьими глазками. – Бессмертный Костя… Что за безобразие? Почему в деле воровская кличка? И где отчество?
– Нету у меня отчества, – прошамкал старик. – Не придумали ещё эту хрень, когда родился. А звать меня Кощей, и не кличка там, а фамилия.
Инспектор покосился на старика. Вроде не врёт.
– Ладно, сейчас мы проведём небольшую беседу о возможном освобождении. В стране готовят амнистию.
– Сдалась мне ваша амнистия! Мне и тут неплохо. На воле, я погляжу, чёрт-те что творится. Смуты-перевороты, глобализм-феминизм… Тьфу! А на зоне с Борискиных времён, считай, не менялось ничего. Только жратва лучше стала.
«Условиями содержания доволен», – пометил инспектор в блокноте, а про Ельцина писать не стал. Нужно разобраться, когда всё-таки сел заключённый.
– Расскажите для начала, какой была ваша жизнь на свободе.
– А какой? Нормальной была! Куролесил я иногда, не спорю, но и подсобил немало в своё время. Володя Красно Солнышко, Ваня Грозный не чурались у меня совета спрашивать. Да если б не я…
Кощей махнул рукой, а инспектор записал имена старых подельников и подчеркнул – проверить!
– Хорошо, а за что вас осудили? Тут крайне неразборчиво написано…
– В последний раз? Да пришил одного гада! – сорвался Кощей. – Всю жизнь мне испоганил, падла! Украл моё яйцо и…
– Какое яйцо? – не понял инспектор. – Золотое?
– Нет, обычное. Это он, гад, золотых наделал и брюликами обложил, и моё тоже. Разбить не смог, не богатырь, чай, так спрятать решил. Вот я его, гниду, на перо и посадил.
– А звали убитого…
– Фаберже.
«Опять кличка, ну ладно».
– И последний вопрос: что бы вы сделали, окажись на свободе.
Кощей ненадолго задумался, пожал плечами.
– На родину бы съездил – на остров Буян, тыщу лет там не был.
Инспектор залез в интернет и выяснил, что такого острова в составе Российской Федерации нет.
«Иммигрант», – написал он и поставил знак вопроса. Остров могли и после развала Союза переименовать.
– Ну а потом бизнесом бы занялся, как щас говорят. Трын-траву бы барыжить стал: она к чаю хороша, хоть и крепкая, зараза!
Инспектор удивлённо посмотрел на Кощея. Впервые при нём зэк так открыто заявлял, что намерен продолжить преступную деятельность. Вывод очевиден – в амнистии отказать.
– Ладно, благодарю за ответы, вы получите письменное уведомление.
– Ага. Василисе привет передай.
– Кому?
– Начальнице своей! И муженьку её – идиоту. Скажи, чтоб перестала дурачков засылать. Пусть сама в гости приезжает. Я зла не помню – сто лет уже не виделись!
Песня без названья
Артём Кельманов
г. Москва
Кешу обдавал лёгкий утренний матерок. Глаза были закрыты, а голова гудела, потому Кеша не понимал, кто и чего от него хочет. Щёку неприятно царапал асфальт. Судя по всему, Кеша лежал на боку, а некто неизвестный очень тактично пинал его ботинком сзади, пытаясь привлечь внимание. Кеша повернулся на спину и открыл один глаз. Над ним возвышался Владимир Ильич. Он стоял на высоком постаменте и
